КОММУНИКАТИВНОЕ СВОЕОБРАЗИЕ РЕЧИ ПЕРСОНАЖЕЙ ИРРЕАЛЬНОГО МИРА В РОМАНЕ «МАСТЕР И МАРГАРИТА» М.А. БУЛГАКОВА

Флигинских Юлия Юрьевна, учитель русского языка и литературы, 

МБОУ «Гимназия № 22», Россия, г. Белгород

В статье проводится анализ лексических средств, участвующих в создании речевых портретов персонажей ирреального мира в романе «Мастер и Маргарита» М.А. Булгакова. Автором выявлены особенности коммуникативного своеобразия речи героев ирреального мира, что позволило не только выявить индивидуальные особенности восприятия мира героев, но и охарактеризовать их как языковые личности.

Ключевые слова: язык художественной литературы; персонаж; речевой портрет; лексика.

Активное развитие антропоцентрического направления приводит к перемещению исследовательского интереса с проблем описания языковой структуры в область, центром которой становится человек говорящий. В этом контексте речевой портрет персонажа художественного произведения представляет особый интерес. Действительно, исследование образа персонажа будет полным при условии комплексного анализа лексических средств, особенностей речевого портрета, позволяющих выявить художественное своеобразие персонажа как элемента индивидуально-авторской картины мира.

Цель данной статьи: проанализировать особенности коммуникативного своеобразия речи персонажей ирреального мира в романе «Мастер и Маргарита» М.А. Булгакова.

Речевые портреты Воланда и его свиты, на наш взгляд, являются более интересными и полными, нежели речевые портреты героев реального мира, что проявляется не только в количестве ситуаций и, соответственно, диалогов, в которых участвуют данные персонажи, но и, главным образом, в богатстве лексических средств, которые лежат в основе речи героев ирреального мира.

Так, речь Воланда отличается грамотностью, точностью, она аристократически вежливая, более того, она безупречна, не случайно его называют профессором: – Ну, уж это положительно интересно, – трясясь от хохота, проговорил профессор [1, с. 45].

Зачастую речь «иностранца» официальная: «итак, я слушаю ваше дело»; подчеркнуто возвышенная: «извините меня, что я в пылу нашего спора забыл представить себя вам». Слова и выражения, обладающие образностью, оценочностью, становятся ключевыми в характеристике Воланда как языковой личности.

Нередко с людьми реального мира Воланд разговаривает, как начальник с подчиненным, иногда даже надменно; его речь в таких ситуациях подчеркнуто официальна:

− Не по этому? – удивился иностранный маг. – А какое же еще дело могло вас привести ко мне? Если память не изменяет мне, из лиц, близких вам по профессии, я знался только с одною маркитанткой, но и то давно, когда вас еще не было на свете. Впрочем, я рад. Азазелло! Табурет господину заведующему буфетом! [1, с. 210]

Со «своими» же людьми он разговаривает иначе, отмечаем частое использование качественных прилагательных: «дорогой», «любезный», «милый»:

− Однако мы заговорились, дорогой Фагот, а публика начинает скучать. Покажи нам для начала что-нибудь простенькое [1, с. 129].

− Скажи мне, любезный Фагот, − осведомился Воланд у клетчатого гаера, носившего, по-видимому, и другое наименование, кроме «Коровьев», − как потвоему, ведь московское народонаселение значительно изменилось?  [1, с. 128].

Воланд говорит медленно и достаточно тихо, причем это отмечается фактически на протяжении всего романа, особенно в ситуациях разворачивающегося фантастического действа, следствием чего является то, что зрители невольно начинают прислушиваться к медленной и тихой, но в то же время уверенной речи «артиста»:

  • Совершенно верно, благодарю, – медленно говорил маг тяжелым басом, – сколько гораздо более важный вопрос: изменились ли эти горожане внутренне? [1, с. 124].

Даже приказы он отдает спокойно и тихо, в чем видится не только безмерная власть, но и уважение к своим помощникам, которые готовы в ту же минуту исполнить желание «мага»:

  • Кресло мне, – негромко приказал Воланд, – и в ту же секунду, неизвестно как и откуда, на сцене появилось кресло, в которое и сел маг, – скажи мне, любезный Фагот, – осведомился Воланд у клетчатого гаера, носившего, по–видимому, и другое наименование, кроме «Коровьев», – как по–твоему, ведь московское народонаселение значительно изменилась? [1, с. 123]. Причем и в момент особого напряжения, когда ему преподносят «отрезанную голову человека с выбитыми передними зубами», он остается непоколебим:
  • Михаил Александрович, – негромко обратился Воланд к голове, и тогда Маргарита, содрогнувшись, увидела живые, полные мысли и страдания глаз [1, с. 282].

Проанализировав речь Воланда, заметим, что лексическая репрезентация мыслей, чувств героя раскрывает такие особенности его личности, как вневременное абсолютное знание и обусловленную им авторитарность и, как следствие, характер общения, включающий присущую ему ироничность.

Речь Коровьева также передает своеобразие его характера, образа в целом. Её особенность – сочетание слов разных стилистических пластов, синтез которых производит впечатление калейдоскопической пестроты:

Колода эта таперича, уважаемые граждане, находится в седьмом ряду у гражданина Парчевского, как раз между трехрублевкой и повесткой о вызове в суд по делу об уплате алиментов гражданке Зельковой [1, с. 124].

Речь Фагота наполнена эмоциональными глаголами и именными глагольными формами, которые не только репрезентируют состояние его чувств, но и передают неоднозначность и подвижность психического состояния данного персонажа:

  • Конечно, – саркастически кривя рот, во весь голос орал бывший регент, – он, видите ли, в парадном сиреневом костюме, от лососины весь распух, он весь набит валютой, а нашему-то, нашему-то?! Горько мне! Горько! Горько! – завыл Коровьев, как шафер на старинной свадьбе [1, с. 361].

По своему оформлению эта речь неоднородна, она включает слова, характерные для непринужденно-бытового общения, бранные слова; достаточно частотны в речи Фагота слова устаревшие, элементы просторечия (таперича, соврамши и др.), что, с одной стороны, является свидетельством его полуграмотности (быть может, создаваемой целенаправленно как языковой игры героя), а с другой – его немалого жизненного опыта общения с различными социальными слоями:

  • Я понимаю! – вскричал Коровьев. – Как же без увязки! Обязательно! Вот вам телефон, Никанор Иванович, и немедленно увязывайте! А насчет денег не стесняйтесь, <…> – с кого же их взять, как не с него! Если б вы видели, какая у него вилла в Ницце! Да будущим летом, как поедете за границу, нарочно заезжайте посмотреть – ахнете! [1, с. 104].

Обилие в речи Коровьева эмоционально-оценочных слов и высказываний создает особого рода образность, а также позволяет дать оценку персонажа, которая усиливается авторской характеристикой его речи:

− Алмаз вы наш небесный, драгоценнейший господин директор, − дребезжащим голосом ответил помощник мага, − наша аппаратура всегда при нас. Вот она!

Эйн, цвей, дрей! [1, с. 121].

Используемые в речи Фагота номинативные и неполные предложения передают напряженность конкретной ситуации, а также участвуют в раскрытии миропонимания героя, тем самым способствуя созданию художественного образа:

Начисто! – крикнул Коровьев, и слезы побежали у него из-под пенсне потоками. – Начисто! Я был свидетелем. Верите – раз! Голова – прочь! Правая нога – хрусть, пополам! Левая – хрусть, пополам!

В речи Фагота много вопросительных и восклицательных предложений. Нередко создается ощущение того, что герой говорит будто бы сам с собой – задает себе вопросы и сам же на них отвечает:

  • Который преступник? Где он? Иностранный преступник? – глазки регента радостно заиграли, – этот? Ежели он преступник, то первым долгом следует кричать: «Караул!» А то он уйдет. А ну, давайте вместе! Разом! – и тут регент разинул пасть [1, с. 50].

Образ Коровьева в основе своей является мозаичным, лишенным единообразия, его речевые характеристики создают совершенно контрастные «лица»: то образ глумливого, изворотливого, «наглого гаера», «штукаря», «регента», то – безукоризненно исполняющего роль церемониймейстера бала, светского знатока. желание подняться над обыденностью, по-своему возвыситься над миром проступает в речи Бегемота, который говорит о вещах обыкновенных с подчеркнутой важностью:

<…>  − Штаны коту не полагаются, мессир, − с большим достоинством отвечал кот. – Уж не прикажите ли вы мне надеть и сапоги? Кот в сапогах бывает только в сказках, мессир. Но видели ли вы когда–либо кого–нибудь на балу без галстука? Я не намерен оказаться в комическом положении и рисковать тем, что меня вытолкают в шею! Каждый украшает себя, чем может. Считайте, что сказанное относится и к биноклю, мессир! [1, с. 267].

Заметим, что в авторском повествовании характеристика данного образа строится прежде всего на стилистическом и экспрессивном контрасте речевых средств:

  • Что у тебя в портфеле, паразит? – пронзительно прокричал похожий на кота, – телеграммы? А тебя предупредили по телефону, чтобы ты их никуда не носил? Предупреждали, я тебя спрашиваю? [1, с. 115];

− Я сяду, − ответил кот, садясь, − но возражу относительно последнего. Речи мои представляют отнюдь не пачкотню, как вы изволите выражаться в присутствии дамы, а вереницу прочно упакованных силлогизмов, которые оценили бы по достоинству такие знатоки, как Секст Эмпирик, Марциан Капелла, а то, чего доброго, и сам Аристотель [1, с. 268].

В художественной канве романа Кот-Бегемот принимает на себя разные роли, в его социальных ролях-масках легко узнаются и чиновники, и циничные хулиганы, и ученые люди. Однако же основная его маска – шута, чем объясняется сатирическая заостренность его речевого поведения.

Задача любого шута – привлечь к себе внимание, подать вовремя шутку, разрядить обстановку, «пустить» серьезный разговор в шуточное русло, при этом вовлечь в смеховую ситуацию как можно больше народа. Комизм создается за счет обыгрывания чужих реплик, посредством использования слов, предметная отнесенность которых несовместима с характером изображаемой ситуации:

− …Речи мои представляют отнюдь не пачкотню <…>, а вереницу прочно упакованных силлогизмов[1, с. 268].

В данном контексте речь Бегемота не соответствует характеру ситуации обиходно-бытового общения. Он целенаправленно уходит от общепринятых норм разговорной речи в сферу отвлеченной книжности: организация высказывания копирует приемы и способы объединения единиц языка в структуре книжной речи.

Нередко Бегемот использует в своей речи канцеляризмы, при этом становясь похожим на строгого начальника:

  • Каким отделением выдан документ? – спросил кот, всматриваясь в страницу. Ответа не последовало.
  • Четыреста двенадцатым, – сам себе сказал кот, водя лапой по паспорту, который он держал кверху ногами, – ну да, конечно! Мне это отделение известно! Там кому попало выдают паспорта! А я б, например, не выдал такому, как вы! Нипочем не выдал бы! – кот до того рассердился, что швырнул паспорт на пол. – Ваше присутствие на похоронах отменяется, – продолжал кот официальным голосом, – потрудитесь уехать к месту жительства [1, с. 209].

Таким образом, в речевом портрете Бегемота последовательно прослеживается сатирическая направленность, что проявляется в обыгрывании столкновения элементов различных стилей: канцелярского, фамильярно-разговорного, научного, а также экспрессивных разновидностей стиля художественной литературы.

Речь Азазелло является отражением его внешнего вида, как следствие, она грубовата, что подчеркивается авторской оценкой его речи:

 − Черт его знает как! – развязно ответил рыжий. – Я, впрочем, полагаю, что об этом Бегемота не худо бы спросить. До ужаса ловко сперли. Такой скандалище! И, главное, непонятно, кому и на что она нужна, эта голова! [1, с. 234].

Соответствующие просторечные выражения, которыми наполнена его речь: До ужаса ловко сперли; Дай сюда портфель, гад! – характерны для представителей городских низов и преступного мира. Даже гнусавость персонажа – это специфическая характеристика блатного языка, получившая особую популярность в мире «блатных» и составляющая характерную особенность этого особого языка, называемого «феней»:

 − А ты все-таки побежал? Дай сюда портфель, гад! – тем самым гнусавым голосом, что был слышен в телефоне, крикнул второй и выдрал портфель из трясущихся рук Варенухи [1, с. 119].

Слова, принадлежащие к так называемому уличному жаргону («дура», «паразит», «гад», «сперли», «надавать по морде», «убить упрямую тварь») представляют собой открытые инвективы и угрозы – таков нехитрый лексический «репертуар» этого персонажа.

Для речи Азазелло характерно построение фразы, сопровождающееся особой интонацией, зачастую восходящей, а затем, нисходящей:

− Я это и говорю, − прогнусил рыжий и, повернувшись к Воланду, добавил почтительно: − Разрешите, мессир, его выкинуть ко всем чертям из Москвы? [1, с. 89]

Азазелло не любит лишних разговоров, он основателен, что также проявляется в его речи, например, в диалоге с Маргаритой:

Азазелло с видимой скукой выслушал эту бессвязную речь, и сказал сурово: – Попрошу вас минутку помолчать [1, с. 234].

При этом в разговоре с Мастером проявляется жизненная мудрость героя, и его речь становится грамотной и интеллигентной:

Ах, помилуйте, – ответил Азазелло, – вас ли я слышу? Ведь ваша подруга называет вас мастером, ведь вы мыслите, как же вы можете быть мертвы? Разве для того, чтобы считать себя живым, нужно непременно сидеть в подвале, имея на себе рубашку и больничные кальсоны? Это смешно! [1, с. 389].

Перед нами – две разные речевые «маски» персонажа, что в целом является отличительной особенностью фантастических героев романа. Писатель намеренно наделяет каждого из них «двумя лицами», и в финале романа одно из этих лиц «спадает», подобно маске с настоящего лица.

Таким образом, речевое портретирование в романе осуществляется преимущественно посредством лексического уровня языка. Заметим, что для всех героев произведения характерно употребление в речи большого количества глаголов и глагольных форм, а также разностилевых элементов – от разговорных и просторечных слов до научной и высокой лексики. При этом глагольность придает изображаемому лицу большую динамичность, реализует интенсивность происходящего.

Речевые портреты персонажей романа создают объективное представление об их сущности. Стилистическая же неоднородность речевых ролей героев способствует экспрессивно–стилистическому разнообразию текста.

В целом, свободное и смелое обращение писателя с речевыми средствами разного рода (книжные слова, жаргонизмы, просторечные слова) содействует всестороннему, детализированному «портретированию» героев, созданию живых образов, вобравших в себя и авторские оценки, и социальные стереотипы эпохи.

Список использованных источников

  1. Булгаков, М. Мастер и Маргарита [Текст]: роман / Михаил Булгаков. – СПб.: Амфора. ТИД Амфора, 2011. – 415 с. – (Серия «Золотая коллекция для юношества»).
  2. Николина, Н.А. Филологический анализ текста [Текст]: учеб. пособие для студ. высш. пед. учеб. заведений / Н.А. Николина. – М.: Издательский центр «Академия», 2003. – 256 с.

Post a comment

Book your tickets